Ходынка. Москва

Ходынка. Москва

Но Ходынка известна не столько благодаря тому, что я там родился и вырос, сколько той ужасной трагедией, которая произошла на Ходынском поле 18 мая 1896 году по случаю торжеств в честь коронации Николая II.

Поле и раньше было местом народных гуляний и разных торжеств, благо размер его (около 1 кв. км.) позволял. Гуляния по случаю коронации Александра II и Александра III проходили тоже здесь. Тогда всё прошло благополучно, но Николаю II не повезло.

Как пишет Гиляровский, поле было усеяно ямами, которые остались после того, как незадолго перед этим отсюда выкопали и вывезли металлические павильоны, необходимые для Всероссийской ярмарки, проходившей в Нижнем Новгороде.

Начало гуляний было назначено на утро 18 мая, но уже накануне стали приезжать люди, потому что, как правило, во время торжеств раздавали подарки, ценные монеты и прочие сувениры.

В состав “царского гостинца” входили продукты типа колбасы и сладостей и памятные сувениры (кружка и платок) с портретами и вензелями царской четы. Да и само действо, наверно, предполагало быть нарядным и праздничным. Вот народ и повалил.

Ранним утром 18 мая толпа насчитывала никак не менее 500 тысяч человек. Приезжали целыми семьями с детьми, а тогда детей в семье было не по одному ребёнку.

Пронёсся слух, что подарков на всех не хватит. Народ кинулся “на опережение”, сметая по пути всё и вся. Полицейские пытались сдержать толпу, но разве может горстка служителей порядка (а их было в районе 1800 человек) сдержать толпу в 500 000 душ, да ещё разозлённую несправедливостью?

Люди, специально нанятые для раздачи подарков, сами испугались такому натиску и стали кидать в толпу кульки с подарками и едой, но вместо успокоения это привело к ещё большей неразберихе и сутолоке. Образовалась ужасающая давка. Люди проваливались в ямы, а толпа прямо по их телам продолжала штурмовать раздаточные пункты.

Гиляровский так описывал этот ужас:

Вдруг загудело. Сначала вдали, потом кругом меня. Сразу как-то… Визг, вопли, стоны. И все, кто мирно лежал и сидел на земле, испуганно вскочили на ноги и рванулись к противоположному краю рва, где над обрывом белели будки, крыши которых я только и видел за мельтешащимися головами. Я не бросился за народом, упирался и шел прочь от будок, к стороне скачек, навстречу безумной толпе, хлынувшей за сорвавшимися с мест в стремлении за кружками. Толкотня, давка, вой. Почти невозможно было держаться против толпы. А там впереди, около будок, по ту сторону рва, вой ужаса: к глиняной вертикальной стене обрыва, выше роста человека, прижали тех, кто первый устремился к будкам. Прижали, а толпа сзади все плотнее и плотнее набивала ров, который образовал сплошную, спрессованную массу воющих людей. Кое-где выталкивали наверх детей, и они ползли по головам и плечам народа на простор. Остальные были неподвижны: колыхались все вместе, отдельных движений нет. Иного вдруг поднимет толпой, плечи видно, значит, ноги его на весу, не чуют земли… Вот она, смерть неминучая! И какая! Ни ветерка. Над нами стоял полог зловонных испарений. Дышать нечем. Открываешь рот, пересохшие губы и язык ищут воздуха и влаги. Около нас мертво-тихо. Все молчат, только или стонут, или что-то шепчут. Может быть, молитву, может быть, проклятие, а сзади, откуда я пришел, непрерывный шум, вопли, ругань. Там, какая ни на есть, — все-таки жизнь. Может быть, предсмертная борьба, а здесь — тихая, скверная смерть в беспомощности. Я старался повернуть назад, туда, где шум, но не мог, скованный толпой. Наконец, повернулся. За мной возвышалось полотно той же самой дороги, и на нем кипела жизнь: снизу лезли на насыпь, стаскивали стоящих на ней, те падали на головы спаянных ниже, кусались, грызлись. Сверху снова падали, снова лезли, чтобы упасть; третий, четвертый слой на голову стоящих. Это было именно то самое место, где я сидел с извозчиком Тихоном и откуда ушел только потому, что вспомнил табакерку. Рассвело. Синие, потные лица, глаза умирающие, открытые рты ловят воздух, вдали гул, а около нас ни звука. Стоящий возле меня, через одного, высокий благообразный старик уже давно не дышал: он задохся молча, умер без звука, и похолодевший труп его колыхался с нами. Рядом со мной кого-то рвало. Он не мог даже опустить головы. Впереди что-то страшно загомонило, что-то затрещало. Я увидал только крыши будок, и вдруг одна куда-то исчезла, с другой запрыгали белые доски навеса. Страшный рев вдали: «Дают!.. давай!.. дают!..» — и опять повторяется: «Ой, убили, ой, смерть пришла!..» И ругань, неистовая ругань. Где-то почти рядом со мной глухо чмокнул револьверный выстрел, сейчас же другой, и ни звука, а нас все давили. Я окончательно терял сознание и изнемогал от жажды. Вдруг ветерок, слабый утренний ветерок смахнул туман и открыл синее небо. Я сразу ожил, почувствовал свою силу, но что я мог сделать, впаянный в толпу мертвых и полуживых? Сзади себя я услышал ржание лошадей, ругань. Толпа двигалась и сжимала еще больше. А сзади чувствовалась жизнь, по крайней мере ругань и крики. Я напрягал силы, пробирался назад, толпа редела, меня ругали, толкали.

Но самым интересным и в то же время ужасным было то, что празднества отнюдь не отменили, хотя Николаю II и было доложено о трагедии. Позже в своём дневнике он записал:

До сих пор всё шло, слава Богу, как по маслу, а сегодня случился великий грех. Толпа, ночевавшая на Ходынском поле, в ожидании начала раздачи обеда и кружки, напёрла на постройки и тут произошла страшная давка, причём, ужасно прибавить, потоптано около 1400 человек!!”

Конечно, общественность была крайне шокирована этой катастрофой и возмущена тем, что празднества не отменили.

Помимо 1389 погибших ещё несколько сотен получили увечья.

Гиляровский так описывал последствия:

Ров, этот ужасный ров, эти страшные волчьи ямы полны трупами. Здесь главное место гибели. Многие из людей задохлись, еще стоя в толпе, и упали уже мертвыми под ноги бежавших сзади, другие погибли еще с признаками жизни под ногами сотен людей, погибли раздавленными; были такие, которых душили в драке, около будочек, из-за узелков и кружек. Лежали передо мной женщины с вырванными косами, со скальпированной головой. Многие сотни! А сколько еще было таких, кто не в силах был идти и умер по пути домой. Ведь после трупы находили на полях, в лесах, около дорог, за двадцать пять верст от Москвы, а сколько умерло в больницах и дома! Погиб и мой извозчик Тихон, как я узнал уже после. Я сполз вниз по песчаному обрыву и пошел между трупами. В овраге они еще лежали, пока убирали только с краев. Народ в овраг не пускали. Около того места, где я стоял ночью, была толпа казаков, полиции и народа. Я подошел. Оказывается, здесь находился довольно глубокий колодец со времен выставки, забитый досками и засыпанный землей. Ночью от тяжести народа доски провалились, колодец набился доверху рухнувшими туда людьми из сплошной толпы, и когда наполнился телами, на нем уже стояли люди. Стояли и умирали. Всего было вынуто из колодца двадцать семь трупов. Между ними оказался один живой, которого только что перед моим приходом увели в балаган, где уже гремела музыка. Праздник над трупами начался! В дальних будках еще раздавались подарки. Программа выполнялась: на эстраде пели хоры песенников и гремели оркестры.

Газету со статьёй Гиляровского пытались изъять. Были наказаны чины в полиции и лица, отвечавшие за организацию праздника, но сотен погибших уже не вернуть!

Великое событие обернулось великой трагедией.

Понравилась статья? Поделись!

Нет комментариев

Добавить комментарий

Отправить комментарий Отменить

Сообщение